ДАЙ МНЕ ЗНАК

Моему папе и моей маме,
которые научили меня верить,
и любовь которых не знает границ

Предисловие

В моменты, когда рушатся привычные опоры, когда мир перестает быть понятным, а вера надежной, я снова и снова ловила себя на желании почувствовать, что я не одна и что можно хотя бы на мгновение отпустить хватку, позволив чему-то большему удержать меня. Эта книга родилась именно из такого состояния. Некоторые из описанных в ней событий могут показаться вам вымыслом, но уверяю: никогда прежде я не была настолько искренней, насколько искренна в этой книге.

Если вы держите ее в руках, возможно, сейчас вы идете через свой темный период. И, возможно, вам страшно. Я не знаю, какие тревоги бродят под вашими окнами и какие вопросы будят вас по ночам. Но я точно знаю: вы не одни.

Раздел 1. Дай мне знак

Я стояла у стеклянной двери балкона, за которой виднелся ночной город. Прижавшись лбом к холодному стеклу, я тихо выдохнула и на запотевшей поверхности нарисовала сердце. Еще один вдох и выдох, как пальцы сами вывели «Я люблю тебя, папа». Только вместо слова «люблю» — сердце.

«Пап, дай мне знак», — прошептала я в пустоту, будто меня кто-то может услышать. Не то чтобы я была уверена, что ушедшие могут нам отвечать, но именно в тот вечер мне очень хотелось в это верить.

* * *

С последнего этажа моего дома открывался хороший вид на чужие жизни, я любила сидеть на балконе и подглядывать за людьми, это отвлекало меня от назойливых мыслей. Каждый вечер в одно и то же время я садилась у окна, чтобы подсмотреть, как за соседским окном родители убаюкивали ребенка перед сном. В моей комнате было тихо, только скрип пола под ногами. В их же комнате я представляла смех. Большие папины руки медленно опускали малыша в кроватку, бережно придерживая его голову. А следом за этим подключалась мама и целовала по очереди то одну щечку, то другую. Мне это напоминало мою маму. В детстве, лет так до шести, она трижды целовала мне лоб перед сном, трижды сплевывала, проговаривая «Щезни, лихо, пропади». Мама думала, что отгоняет от меня всех злых духов: из снов моих, из помыслов, подальше от тела и пути моего. Каждую ночь, без единого пропуска, она верно и преданно, как солдат на службе, выполняла свой ритуал — «ставила защиту» и проводила границу между мной и тьмой. Ох, мама, моя мама… Кто бы сейчас провел эту границу для тебя?

Раньше я знала ответ на этот вопрос, но сейчас он мне казался уж слишком наивным. Я знала, что единственный, кто мог уберечь меня и мою семью был мой папа. Проблема была лишь в том, что его уже давно не было в живых…

Но это никогда не останавливало мои внутренние монологи с ним. Как и не влияло на мои чувства к нему, с каждым годом я находила для них все больше слов — просто на случай, если однажды он их услышит. Да, возможно, это глупо и по-детски верить в чудеса посреди страшных и совершенно не детских событий, но в тот момент мне хотелось быть глупой. В моей стране гремела война…

* * *

Моя мама умела проводить границу между светом и тьмой, но перед тьмой, которую несла с собой война, она была бессильна. В любой момент она могла погибнуть. Но даже аккомпанемент из звуков «шахедов» не мог заставить мою маму покинуть место, которому принадлежало ее сердце — дом в прифронтовом городе, фундамент которого заложил еще мой отец при жизни, а стены которого она возводила уже сама. Ей понадобилось пару лет, чтобы закончить начатое им. Этот дом значил для нее больше, чем безопасность и даже больше, чем собственная жизнь. Он был для нее последним объятием мужа, которого она, так же как и я, не хотела отпускать.

В подвалах других домов, разбросанных по всей стране, пряталась моя огромная семья. Мои корни простирались от подножия Карпат до Азовского и Черного морей. Мои корни простирались на шестьсот три тысячи шестьсот двадцать восемь квадратных километров. И эти шестьсот три тысячи шестьсот двадцать восемь квадратных километров ежедневно подвергались ракетным ударам. Искандеры били, били и били по моим корням. День за днем они разрушали места, которые хранили слишком ценные воспоминания: они стирали с лица земли улицы, на которых я сдирала коленки; парки, где я училась кататься на велосипеде; соседские дворы, в которых я воровала райские яблочки.

Казалось бы, я была в безопасности — в теплой уютной квартире холодной чужой страны. Над моей головой не летали ракеты, я не пряталась в подвале от воздушной тревоги, но душевной тревоги от этого было не меньше, ведь все мои мысли ломились сквозь километры, возвращаясь туда, где гремели взрывы, рушились судьбы и оборвались привычные мирные дни.

В стране вдали от дома вроде все было прекрасно. Если бы не ощущение тотальной чуждости. Затяжные мартовские дожди и пронизывающий ветер буквально сбивали с ног, вывески на незнакомом языке пестрели символами, которых я не могла прочесть, непривычная еда раздражала желудок, и даже вода казалась на вкус не «своей».

Весна пришла по календарю, но внутри ни капли тепла. Это было иронично, ведь я всегда любила март. В нем было что-то упрямое, словно весна упорно доказывала, что зима не вечна. Но в этом году она решила сдаться, уступив долгой, холодной февральской стуже 2022-го. Я чувствовала себя деревом, которое вырвали из родной почвы и заставили парить над пропастью без единой точки опоры. Да, физически я укрылась от войны, но душа моя осталась в темных подвалах, вместе с родными, вместе с корнями, которые нельзя так просто взять и пересадить.

Я часто ловила себя на мысли: «А что, если меня кто-то уберег от самой страшной участи?» По чистой случайности я улетела за считанные дни до первых взрывов, будто чья-то невидимая, но крепкая рука мягко вывела меня из-под удара.

Как бы там ни было, осознание, что мне «повезло» не приносило радости — напротив, затапливало виной и бессилием. И это бессилие вперемешку с невозможностью влиять на происходящее душили меня. Мир вдруг стал слишком большим, а моя семья в нем — размером с точку на карте, которую можно стереть ластиком…

И в эти мгновенья, в самые темные периоды жизни, я всегда вспоминала того, кого мне безумно не хватало; по ком тосковала моя душа уже долгие годы… Я всегда вспоминала папу. В детстве мне хватало одного его взгляда, чтобы взять себя в руки. Как-то я порезала палец, кровь было не остановить и я до жути испугалась, но пришел папа и с его невероятной доброй улыбкой сказал: «Ты же Ксена, принцесса-воин, не бойся». И все… Я переставала бояться, переставала плакать, кровь останавливалась, боль уходила. С папой я ощущала такую силу и мощь, что готова была вести за собой целую армию. С папой я никогда не боялась.

Но он учил меня не только быть храброй, но и быть доброй. Каждый год, в канун Рождества, я снимала свои доспехи принцессы-воина и на одну ночь становилась кудесницей — мы с папой переодевались в сказочные костюмы и объезжали всех знакомых с подарками. Нас с таким нетерпением ждали, что бывало мы не успевали постучать, как нам открывали двери.

Папа также учил меня доверять течению жизни. Как-то мы сидели с ним за кухонным столом, и он показывал, как ловко складывать из бумаги кораблики оригами. «Смотри, Ксена, принцесса-воин, — говорил он, — кораблик всегда найдет свой путь, даже если река бурная. Главное — не бояться течения». Мы пускали эти кораблики в ручье у дома. Я смотрела, как их подхватывают волны, и верила папиным словам: «Кораблики несут наши мечты, а каждая волна не мешает им, а помогает двигаться вперед».

С папой все было чудом. Помню как он садился за руль машины, а я справа от него в роли штурмана. Он клал свою руку мне на колено, подмигивал и говорил «Пристегните ремни, наш космический корабль взлетает!» Дальше он давил на газ и мы действительно взлетали, моя душа ликовала. Время, проведенное с папой было лучшим временем в моей жизни — тогда я верила в чудеса, ничего не боялась и в своем сердце могла вместить целый мир.

Мне было одиннадцать, когда его не стало. Ему — всего тридцать восемь. Его забрал рак и не спросил, достоин ли он жить. Как и война, он напал исподтишка и забрал самого дорогого человека за считанные месяцы. С тех пор я постоянно задавалась вопросом «Почему именно мой папа?» Тот, кто умел останавливать кровь всего одной фразой. Тот, с кем пришли проститься сотни, и каждый второй шепнул: «Твой папа был потрясающим человеком». Разве таких забирают первыми? Я продолжала спорить с Богом, уже полностью разочаровавшись в Нем: «Почему в мире столько убийц, насильников, психопатов и открытого зла, а Ты забираешь лучших?»

Бог молчал. Как молчал и папа. До определенного момента. Пока на кону не стояла моя жизнь. Где-то через полгода после того, как отец «ушел», мы с сестрой попали в жуткое ДТП. Я вылетела из машины по уши в крови. Но кровь была не моя. Мою тетю, ехавшую с нами, сразу же забрали в реанимацию. Моих кузенов зашивали прямо в приемном покое. На мне же, как и на моей родной сестре, не было ни царапины. Я отделалась лишь сотрясением мозга, а сестра небольшой гематомой. В тот же день, немного придя в себя, я вышла из больницы в своем ярко красном от крови спортивном костюме и села на лавке в сквере рядом. Закрыв глаза и еще чувствуя, как трясутся мои руки, я спросила: «Папа, это ты?» Ответа не было. Но левую половину тела вдруг опалило теплом — я готова была поклясться, что он сидит рядом, слева от меня. Я не видела его, но знаю — он там был. Я помню, как громко лаяли собаки в тот момент, я сказала про себя: «Папа, если ты рядом, пускай они перестанут лаять». Собаки тут же умолкли. Спустя лет пятнадцать, мой психолог опишет этот случай, как посттравматическое стрессовое расстройство. Но я знаю - ОН ТАМ БЫЛ.

Я скучала по папе каждой клеткой своего тела каждый день своей жизни. Я верила, что он где-то рядом и он слышит меня, просто не может ответить. Я рассказывала ему обо всем — о своих страхах и любви, о победах и неудачах, о войне, тоске по дому и угасающей вере.

Мне казалось, я могу пережить многое. Пройти через еще одно сотрясение, еще один переезд, еще одну зиму без снега, как дома. Единственное, чего я по-настоящему боялась — это потерять веру и свою связь с папой. Я знала, что если папа рядом — я со всем справлюсь. Если папа рядом — моя семья будет в порядке, а мой дом цел.

Все, что мне нужно было в тот момент — это еще одно подтверждение того, что я не одна. Этого было бы достаточно, чтобы моя вера с горчичное зернышко могла передвинуть гору. «Дай мне знак» — прошептала я у запотевшего окна и пошла спать.

Раздел 2. Тому, кого люблю

За окнами шумел Тбилиси — город незнакомых алфавитов и знакомых тревог, к которым я уже почти привыкла за пару недель. Где-то вдали были слышны сигналы автомобилей, а вместе с ними пение птиц, пророчащее перемены — как минимум, погодные. Я сидела на диване арендованной квартиры и читала книгу. Пальцы скользили по «Синхронизации в Биркенвальде» — биографической пьесе Виктора Франкла о поисках смысла и человечности в нечеловеческих условиях. Как вдруг раздался звонок, это была мама. Хм, как символично. Я бы даже сказала — как синхронистично!

С недавних пор мамины звонки стали для меня рулеткой — либо я услышу что-то, к чему точно не готова, либо услышу, как шкворчит масло на сковородке. А значит, мама жарит пирожки с капустой и верит, что однажды я смогу приехать домой на эти пирожки. И я верю. Я бы все отдала за мамины пирожки в беседке у дома.

— Еся, доця, привет!

— Привет, мам, ты звонишь мне сказать, что и сегодня Бог на твоей стороне?

Мама засмеялась.

— Не переживай ты так, я в порядке. Лучше угадай, кто мне только что звонил! — в голосе мамы явно звучало детское ликование.

— Никогда не догадаешься!

— Дядя Андрей? — спросила я, сама удивляясь, откуда взялась эта мысль.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто пришло в голову.

— Мы не общались целых пятнадцать лет, с тех пор как…

— Я помню, мам…

Я с трудом сдержала ком в горле. Дядя Андрей был одним из лучших друзей папы. Последний раз мы виделись с ним в тот самый ужасный день… Дядя Андрей тогда произнес речь, вытер скупую слезу и с тех пор больше не объявлялся.

— Он передает тебе привет. Говорит, все это время вспоминал нас…

— Спасибо, мам. И ему привет. А что еще он говорил?

— Да ничего особенного, помощь предлагал, но я отказалась.

— Узнаю тебя, мамуль, — теперь засмеялась я.

От этого разговора мне стало очень тепло. Я ощутила, как внутри поднимается легкое волнение, и не успела закончить разговор, как раздался еще один звонок. В этот раз от сестры.

— Дай угадаю, тебе звонил дядя Андрей? — успела я вставить, прежде чем она произнесла хоть слово.

— Приивеет… — с недоумением протянула сестра.

— Он тебе тоже звонил?

— Нет, мама только что рассказала, — улыбнулась я, утаив правду.

— Хм, странно, да? Мы столько лет не общались, и вдруг он звонит?

— Пятнадцать лет…

— Говорит, просто хотел узнать, как наши дела.

— И все?

— Еще сказал, что папа нас сильно любил… И что он, ну дядя Андрей, рядом, в случае чего.

— Она на пару секунд зависла.

— Ага, рядом. На другом континенте!

— А я очень рада, что он позвонил! Пусть даже спустя столько лет. У меня вообще такое предчув…

В этот момент мой взгляд упал на стеклянную балконную дверь, на которой пару недель назад я в отчаянии рисовала сердце и просила папу дать знак, сама не до конца в это веря. По ту сторону двери, под столом, лежал бумажный кораблик. Кораблик оригами, как из моего детства.

«Но как?» — промелькнуло в голове. Я жила на последнем этаже, надо мной — лишь небо. Ни соседей сверху, ни детей, которые могли бы подбросить туда поделку.

— Я перезвоню, ладно?

Я отключилась и метнулась к балкону, схватила кораблик, огляделась — никого. Сердце колотилось так, что я слышала собственный пульс. Внутри меня разом ожили все чудеса, в которые я давно перестала верить из вежливости перед взрослой жизнью — из детских сказок, из папиных оригами, из тех вечеров, когда весь мир умещался в кабину воображаемого космического корабля. И теперь, стоя на балконе с корабликом в дрожащих руках, я снова была одиннадцатилетней девочкой, для которой невозможное было не проблемой, а просто еще не изученным правилом игры. Но эта девочка успела прожить внутри меня едва ли пару секунд — взрослая, недоверчивая часть меня уже требовала объяснений. Слезы подступили, но я упрямо смахнула их ладонью. Если это чья-то глупая шутка, то она совсем не смешная! Я молча смотрела на кораблик, перебирая в голове все возможные объяснения тому, как он оказался на моем балконе. Не найдя ни одного вразумительного, я стала искать хоть какую-то зацепку и заметила на бортах странные штрихи. Пальцы дрожали, пока я медленно разворачивала оригами, боясь разрушить этот момент, словно он исчезнет, если я сделаю лишнее движение.

«Что это?» — передо мной были какие-то символы, написанные неразборчивым почерком. Грузинский язык. Я не могла прочесть ни слова, но ощущение чего-то важного не покидало меня. Перевернув лист и увидев обратную сторону, я вздрогнула. Там было сердце — такое же, как я нарисовала на стекле в своем послании папе вместо слова «люблю».

Я почувствовала, как во мне одновременно сражаются маленькая девочка, которая верила абсолютно во все, и взрослая циничная особа, которая не верит уже почти ни во что, но они обе, кажется, только что поверили в одно и то же.

Это совпадение? Или… Схватив телефон, я дрожащей рукой сделала фото и тут же отправила его своей знакомой: «Нино, переведи, пожалуйста, что здесь написано?» Пока сообщение отправлялось, я ни на секунду не могла отвести взгляд от этого развернутого кораблика, лежащего на моей ладони. Вся моя жизнь в этот момент сжалась в одну точку — в лист бумаги, сложенный чьими-то руками.

Спустя пару минут Нино ответила: «Это детские каракули, тут грамматика совершенно неправильная. Но если дословно, то „Тому, кому" или „Тому, кого"…»

«Люблю…» — закончила я вслух.

Телефон выпал из рук, и я заплакала… Прижав кораблик к сердцу, я прошептала: «Я знала, пап… Я всегда знала, что твои кораблики найдут ко мне путь».